Неточные совпадения
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится
бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет
закричать:
Не может; дверь толкнул Евгений,
И взорам адских привидений
Явилась дева; ярый смех
Раздался дико; очи всех,
Копыта, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует
на нее,
И все
кричат: мое! мое!
— Поля! —
крикнула Катерина Ивановна, —
беги к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи, что отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же шла сюда… как воротится. Скорей, Поля!
На, закройся платком!
— Сто есь духу
беги! —
крикнул вдруг мальчик со стула и, сказав это, погрузился опять в прежнее безмолвное прямое сиденье
на стуле, выпуча глазки, пятками вперед и носками врозь.
Увидав его выбежавшего, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее
побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря
на него, но все не
крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы
крикнуть.
И
бегу, этта, я за ним, а сам
кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал я с размаху
на дворника и
на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Придет Анисья, будет руку ловить целовать: ей дам десять рублей; потом… потом, от радости,
закричу на весь мир, так
закричу, что мир скажет: „Обломов счастлив, Обломов женится!“ Теперь
побегу к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот, таинственный уговор слить две жизни в одну!..»
Там роют канал, тут отряд войска послали
на Восток; батюшки, загорелось! лица нет,
бежит,
кричит, как будто
на него самого войско идет.
—
Оторопелым странникам
Кричит он
на бегу.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся.
На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту:
закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился
бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его не видал.
— Ты поди, душенька, к ним, — обратилась Кити к сестре, — и займи их. Они видели Стиву
на станции, он здоров. А я
побегу к Мите. Как
на беду, не кормила уж с самого чая. Он теперь проснулся и, верно,
кричит. — И она, чувствуя прилив молока, скорым шагом пошла в детскую.
— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит… Стоял, стоял, да и пойди за водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как вдруг ясень затрещит да прямо
на него. Мы ему
кричим:
беги,
беги,
беги… Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и
побеги… заробел, знать. Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился, — Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.
Сторож
побежал было к нему, когда он стал отворять дверь, но он
крикнул на него: «Это я!
Даже курицы стремились ускоренной рысью в подворотню; один бойкий петух с черной грудью, похожей
на атласный жилет, и красным хвостом, закрученным
на самый гребень, остался было
на дороге и уже совсем собрался
кричать, да вдруг сконфузился и тоже
побежал.
— Эй, эй — Князев, —
закричал Дронов и
побежал вслед велосипедисту, с большой бородой, которую он вез
на левом плече. Самгин минуту подождал Ивана и пошел дальше.
Пара серых лошадей
бежала уже далеко, а за ними, по снегу, катился кучер; одна из рыжих, неестественно вытянув шею, шла
на трех ногах и хрипела, а вместо четвертой в снег упиралась толстая струя крови; другая лошадь скакала вслед серым, — ездок обнимал ее за шею и
кричал; когда она задела боком за столб для афиш, ездок свалился с нее, а она, прижимаясь к столбу, скрипуче заржала.
Посмотрев
на реку, где Сомова и Борис стремительно и, как по воздуху, катились, покачиваясь, к разбухшему, красному солнцу, Лидия предложила Климу
бежать за ними, но, когда они подлезли под веревку и не торопясь покатились, она
крикнула...
Подскакал офицер и, размахивая рукой в белой перчатке,
закричал на Инокова, Иноков присел, осторожно положил человека
на землю, расправил руки, ноги его и снова
побежал к обрушенной стене; там уже копошились солдаты, точно белые, мучные черви, туда осторожно сходились рабочие, но большинство их осталось сидеть и лежать вокруг Самгина; они перекликались излишне громко, воющими голосами, и особенно звонко, по-бабьи звучал один голос...
Солдат упал вниз лицом, повернулся
на бок и стал судорожно щупать свой живот. Напротив, наискось, стоял у ворот такой же маленький зеленоватый солдатик, размешивал штыком воздух, щелкая затвором, но ружье его не стреляло. Николай, замахнувшись ружьем, как палкой,
побежал на него; солдат, выставив вперед левую ногу, вытянул ружье, стал еще меньше и
крикнул...
— Чепуха какая, — задумчиво бормотал Иноков, сбивая
на ходу шляпой пыль с брюк. — Вам кажется, что вы куда-то не туда
бежали, а у меня в глазах — щепочка мелькает, эдакая серая щепочка, точно ею выстрелили, взлетела… совсем как жаворонок… трепещет. Удивительно, право! Тут — люди изувечены, стонут,
кричат, а в память щепочка воткнулась. Эти штучки… вот эдакие щепочки… черт их знает!
На жалобу ее Самгину нечем было ответить; он думал, что доигрался с Варварой до необходимости изменить или прекратить игру. И, когда Варвара, разрумяненная морозом, не раздеваясь, оживленно влетела в комнату, — он поднялся встречу ей с ласковой улыбкой, но, кинув ему
на бегу «здравствуйте!» — она обняла Сомову,
закричала...
— Эй, барин, ходи веселей! —
крикнули за его спиной. Не оглядываясь, Самгин почти
побежал.
На разъезде было очень шумно, однако казалось, что железный шум торопится исчезнуть в холодной, всепоглощающей тишине. В коридоре вагона стояли обер-кондуктор и жандарм, дверь в купе заткнул собою поручик Трифонов.
Ямщик поскакал; но все поглядывал
на восток. Лошади
бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. «Ну, барин, —
закричал ямщик, — беда: буран!..»
Я был внизу в каюте и располагался там с своими вещами, как вдруг бывший наверху командир ее, покойный В. А. Римский-Корсаков,
крикнул мне сверху: «Адмирал едет к нам: не за вами ли?» Я
на минуту остолбенел, потом
побежал наверх, думая, что Корсаков шутит, пугает нарочно.
Всякий раз, при сильном ударе того или другого петуха, раздавались отрывистые восклицания зрителей; но когда побежденный
побежал, толпа завыла дико, неистово, продолжительно, так что стало страшно. Все привстали с мест, все
кричали. Какие лица, какие страсти
на них! и все это по поводу петушьей драки! «Нет, этого у нас не увидите», — сказал барон. Действительно, этот момент был самый замечательный для постороннего зрителя.
Старшая девочка
кричала и плакала. Все проезжающие смотрели из окон вагонов, а кондуктор
побежал на конец поезда, чтобы видеть, что сделалось с девочкой.
Когда я увидал волков, я вместе с пастухом
побежал за ними, и мы стали
кричать.
На наш крик прибежали мужики с собаками.
Я шел по дороге и сзади себя услыхал крик.
Кричал мальчик-пастух. Он
бежал полем и
на кого-то показывал.
Дети услыхали, что
кричал отец, но не видали собаки и
бежали ей прямо навстречу. Бешеная собака хотела броситься
на одного из детей, но в это время Дружок кинулся
на собаку и стал с ней грызться.
Всего мне было лет одиннадцать; так нет же, не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз
побежал было
на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько
закричал на меня, покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был еще тогда жив и
на ноги — пусть ему легко икнется
на том свете — довольно крепок.
Но Трифон Борисыч даже не обернулся, может быть уж очень был занят. Он тоже чего-то
кричал и суетился. Оказалось, что
на второй телеге,
на которой должны были сопровождать Маврикия Маврикиевича двое сотских, еще не все было в исправности. Мужичонко, которого нарядили было
на вторую тройку, натягивал зипунишко и крепко спорил, что ехать не ему, а Акиму. Но Акима не было; за ним
побежали; мужичонко настаивал и молил обождать.
Федор Павлович узнал о смерти своей супруги пьяный; говорят,
побежал по улице и начал
кричать, в радости воздевая руки к небу: «Ныне отпущаеши», а по другим — плакал навзрыд как маленький ребенок, и до того, что, говорят, жалко даже было смотреть
на него, несмотря
на все к нему отвращение.
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его
на смех в школе с утра-с: «Мочалка, —
кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле
бежал и прощения просил».
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только взглянула
на него лишь разочек, только один разочек
на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет
на дворе, придет, бывало,
крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало,
бежит ко мне,
кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
— Боже мой, Наташа! —
закричал он не своим голосом и
побежал с лестницы, бросился
на улицу и поскакал
на извозчике к Знаменью, в переулок, вбежал в дом, в третий этаж. — Две недели не был, две недели — это вечность! Что она?
— Прочь! —
крикнул он и, как дикий, бросился
бежать от нее, от обрыва, через весь сад, цветник и выбежал
на двор.
Видит, лоток накрытый приготовлен стоит. Схватил и
бежит, чтобы не опоздать. Приносит. Елисеев развязал лоток и
закричал на него...
С той поры он возненавидел Балашова и все мечтал объехать его во что бы то ни стало. Шли сезоны, а он все приходил в хвосте или совсем последним. Каждый раз брал билет
на себя в тотализаторе — и это иногда был единственный билет
на его лошадь. Публика при выезде его
на старт смеялась, а во время
бега, намекая
на профессию хозяина,
кричала...
Я
бегу на чердак и оттуда через слуховое окно смотрю во тьму сада и двора, стараясь не упускать из глаз бабушку, боюсь, что ее убьют, и
кричу, зову. Она не идет, а пьяный дядя, услыхав мой голос, дико и грязно ругает мать мою.
Но я испугался,
побежал за нею и стал швырять в мещан голышами, камнями, а она храбро тыкала мещан коромыслом, колотила их по плечам, по башкам. Вступились и еще какие-то люди, мещане убежали, бабушка стала мыть избитого; лицо у него было растоптано, я и сейчас с отвращением вижу, как он прижимал грязным пальцем оторванную ноздрю, и выл, и кашлял, а из-под пальца брызгала кровь в лицо бабушке,
на грудь ей; она тоже
кричала, тряслась вся.
Вот он выбрал время, как хозяин уехал; пошел после обеда за аул
на гору, — хотел оттуда место посмотреть. А когда хозяин уезжал, он приказал малому за Жилиным ходить, с глаз его не спускать.
Бежит малый за Жилиным,
кричит...
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы
бежать по протоптанной дорожке, он
побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам
кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам
бежит и
кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
— А хочешь, я сейчас… при-ка-жу, слышишь ли? только ему при-ка-жу, и он тотчас же бросит тебя и останется при мне навсегда и женится
на мне, а ты
побежишь домой одна? Хочешь, хочешь? —
крикнула она как безумная, может быть, почти сама не веря, что могла выговорить такие слова.
На другой день, а это было как раз в то утро, когда Никита Федорович впервые приехал к невесте, в грустном безмолвье, в сердечной кручине сидела, пригорюнясь, одинокая Дуня. Вдруг слышит — кто-то тревожно
кричит в коридоре, кто-то
бежит, хлопают двери, поднялась беготня… Не пожар ли, не горит ли гостиница?.. Нет… «Задавили, задавили!» —
кричат… И все вдруг стихло.
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль
на тебя и управы нет? — громче прежнего
кричали рабочие, гуще и гуще толпясь
на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя,
бежали на шум остальные бурлаки, и все становились перед Марком Данилычем,
кричали и бранились один громче другого.
— Маркелов!.. —
на бегу крикнул он городовому, штопавшему рубаху, сидя
на чурбане возле развалившейся будки. — Живее к фельдшеру! Тащил бы все с собой, и банки, и пиявки, все, все до капельки. Под гору тащил бы. Да забеги в аптеку, скажи там: ежели Карло Хрестьяныч куликов стреляет, нáспех бы
бежали за ним, отпер бы аптеку и лекарство делать готов был.
— Барышни, обедать! Обедать, барышни! —
кричит, пробегая вдоль коридора, экономка Зося.
На бегу она открывает дверь в Манину комнату и кидает торопливо...
Замялся игумен
на месте, но Стуколов так
на него
крикнул, что тот почти
бегом побежал из гостиницы.
Затрещали кусты можжевеловые под ногами десятка удалых молодцов.
Бегом бегут к лошадям,
на руках у них с ног до головы большими платками укрытая Прасковья Патаповна. Не
кричала она, только охала.
— Дурак! Сейчас закроют библиотеку, —
крикнул брат и, выдернув книгу,
побежал по улице. Я в смущении и со стыдом последовал за ним, еще весь во власти прочитанного, провожаемый гурьбой еврейских мальчишек.
На последних, торопливо переброшенных страницах передо мной мелькнула идиллическая картина: Флоренса замужем. У нее мальчик и девочка, и… какой-то седой старик гуляет с детыми и смотрит
на внучку с нежностью и печалью…
Раз кто-то
крикнул во дворе: «Ведут!..» Поднялась кутерьма, прислуга выбегала из кухни,
бежали горничные, конюха,
бежали соседи из переулка, а
на перекрестке гремели барабаны и слышался гул. Мы с братом тоже
побежали… Но оказалось, что это везли для казни
на высокой телеге арестанта…